Неточные совпадения
— Расстригут меня — пойду работать на завод стекла, займусь изобретением стеклянного инструмента. Семь лет недоумеваю: почему стекло не употребляется в музыке? Прислушивались вы зимой, в метельные ночи, когда не спится, как стекла в
окнах поют? Я, может быть, тысячу ночей слушал это пение и
дошел до мысли, что именно стекло, а не медь, не дерево должно дать нам совершенную музыку. Все музыкальные инструменты надобно из стекла делать, тогда и получим рай звуков. Обязательно займусь этим.
Дойдя наконец
до того мгновения, когда, увидев высунувшегося из
окна отца, он вскипел ненавистью и выхватил из кармана пестик, он вдруг как бы нарочно остановился.
— Ни одному слову не верите, вот почему! Ведь понимаю же я, что
до главной точки
дошел: старик теперь там лежит с проломленною головой, а я — трагически описав, как хотел убить и как уже пестик выхватил, я вдруг от
окна убегаю… Поэма! В стихах! Можно поверить на слово молодцу! Ха-ха! Насмешники вы, господа!
Он не шатался, не говорил глупостей, но был в ненормальном, возбужденно-довольном собою состоянии; в-третьих, Нехлюдов видел то, что княгиня Софья Васильевна среди разговора с беспокойством смотрела на
окно, через которое
до нее начинал
доходить косой луч солнца, который мог слишком ярко осветить ее старость.
Райский нижним берегом выбралсл на гору и
дошел до домика Козлова. Завидя свет в
окне, он пошел было к калитке, как вдруг заметил, что кто-то перелезает через забор, с переулка в садик.
Вера через полчаса после своего обморока очнулась и поглядела вокруг. Ей освежил лицо холодный воздух из отворенного
окна. Она привстала, озираясь кругом, потом поднялась, заперла
окно,
дошла, шатаясь,
до постели и скорее упала, нежели легла на нее, и оставалась неподвижною, покрывшись брошенным туда ею накануне большим платком.
Китайцы в рыбной фанзе сказали правду. Только к вечеру мы
дошли до реки Санхобе. Тропа привела нас прямо к небольшому поселку. В одной фанзе горел огонь. Сквозь тонкую бумагу в
окне я услышал голос Н.А. Пальчевского и увидел его профиль. В такой поздний час он меня не ожидал. Г.И. Гранатман и А.И. Мерзляков находились в соседней фанзе. Узнав о нашем приходе, они тотчас прибежали. Начались обоюдные расспросы. Я рассказывал им, что случилось с нами в дороге, а они мне говорили о том, как работали на Санхобе.
Дошли до конца съезда. На самом верху его, прислонясь к правому откосу и начиная собою улицу, стоял приземистый одноэтажный дом, окрашенный грязно-розовой краской, с нахлобученной низкой крышей и выпученными
окнами. С улицы он показался мне большим, но внутри его, в маленьких полутемных комнатах, было тесно; везде, как на пароходе перед пристанью, суетились сердитые люди, стаей вороватых воробьев метались ребятишки, и всюду стоял едкий, незнакомый запах.
Князь шел, задумавшись; его неприятно поразило поручение, неприятно поразила и мысль о записке Гани к Аглае. Но не
доходя двух комнат
до гостиной, он вдруг остановился, как будто вспомнил о чем, осмотрелся кругом, подошел к
окну, ближе к свету, и стал глядеть на портрет Настасьи Филипповны.
Она захлопнула
окно и, кажется, поцеловала фрау Луизе. Гагин протянул мне молча ветку. Я молча положил ее в карман,
дошел до перевоза и перебрался на другую сторону.
Чуть светало. Я ехал на извозчике по пустынным темным улицам; в предрассветном тумане угрюмо дрожали гудки далеких заводов; было холодно и сыро; редкие огоньки сонно мигали в
окнах. На душе было смутно и как-то жутко-пусто. Я вспомнил свое вчерашнее состояние, наблюдал теперешнюю разбитость — и с ужасом почувствовал, что я болен, болен тяжело и серьезно. Уж два последние года я замечал, как у меня все больше выматываются нервы, но теперь только ясно понял,
до чего я
дошел.
Остальные братья тоже бежали с ругательствами. К ним присоединились бывшие поблизости ученики, и взбешенный Кранц, все прибавляя шагу,
дошел до своей квартиры, сопровождаемый свистом, гиканьем и криками «ура». К счастью, квартира была недалеко. На крыльце немец оглянулся и погрозил кулаком, а в
окно выглядывало злорадное лицо бедной жертвы его коварства…
Я вышел за ворота и с бьющимся сердцем пустился в темный пустырь, точно в море. Отходя, я оглядывался на освещенные
окна пансиона, которые все удалялись и становились меньше. Мне казалось, что, пока они видны ясно, я еще в безопасности… Но вот я
дошел до середины, где пролегала глубокая борозда, — не то канава, указывавшая старую городскую границу, не то овраг.
— Никак нет-с. Два шага по Дворянской. Сейчас, как выйдете из подъезда, повернете налево, за угол,
дойдете до бульварчика, что у Собрания, по правой стороне против бульварчика, второй дом будет, одноэтажный, в пять
окон, окрашенный в дикую краску.
В саду, видневшемся из
окон кабинета, снег
доходил до половины деревьев, и на всем этом белом и чистом пространстве не видно было не только следа человека, но даже следа каких-нибудь животных — собаки, зайца.
Когда пробило девять часов, я не мог усидеть в комнате, оделся и вышел, несмотря на ненастное время. Я был там, сидел на нашей скамейке. Я было пошел в их переулок, но мне стало стыдно, и я воротился, не взглянув на их
окна, не
дойдя двух шагов
до их дома. Я пришел домой в такой тоске, в какой никогда не бывал. Какое сырое, скучное время! Если б была хорошая погода, я бы прогулял там всю ночь…
Я пошел вниз по улице. Решил сделать большой конец, прежде чем опять подойти к
окну. Спустился
до Площадной, по Площадной
дошел до Петровской, поднялся
до Верхне-Дворянской. На углу никого уже не было. С другой стороны подошел к дому Николаевых.
В ноябре, когда наступили темные, безлунные ночи, сердце ее
до того переполнилось гнетущей тоской, что она не могла уже сдержать себя. Она вышла однажды на улицу и пошла по направлению к мельничной плотинке. Речка бурлила и пенилась; шел сильный дождь; сквозь осыпанные мукой стекла
окон брезжил тусклый свет; колесо стучало, но помольцы скрылись. Было пустынно, мрачно, безрассветно. Она
дошла до середины мостков, переброшенных через плотину, и бросилась головой вперед на понырный мост.
Вечером ей стало невыносимо скучно в ожидании завтрашнего дня. Она одиноко сидела в той самой аллее, где произошло признание, и вдруг ей пришло на мысль пойти к Семигорову. Она
дошла до самой его усадьбы, но войти не решилась, а только заглянула в
окно. Он некоторое время ходил в волнении по комнате, но потом сел к письменному столу и начал писать. Ей сделалось совестно своей нескромности, и она убежала.
Часто среди дня он прямо из присутственных мест проезжал на квартиру к Настеньке, где, как все видели, экипаж его стоял у ворот
до поздней ночи; видели потом, как Настенька иногда проезжала к нему в его карете с неподнятыми даже
окнами, и, наконец, он
дошел до того, что однажды во время многолюдного гулянья на бульваре проехал с ней мимо в открытом фаэтоне.
Я приехал в Лисс в десять часов вечера, тотчас направясь к Филатру. Но мне не удалось поговорить с ним. Хотя все
окна его дома были ярко освещены, а дверь открыта, как будто здесь что-то произошло, — меня никто не встретил при входе. Изумленный, я
дошел до приемной, наткнувшись на слугу, имевшего растерянный и праздничный вид.
Общее ликование, повторяем, было в Петербурге. Да и немудрено, так как разгар национального чувства, овладевшего русскими в описываемое нами время,
дошел до своего апогея. Русские люди видели, что наверху при падении одного немца возникал другой, а дела все ухудшались. Про верховных иностранцев и их деяния в народе ходили чудовищные слухи. Народ говорил, указывая на
окна дворца цесаревны...
Но всё-таки пошёл вперёд, а
дойдя до маленького, в три
окна, домика, услыхал вырывавшийся в тишину улицы визгливый возглас Цветаева...
Тогда Кожемякин, усмехнувшись, загасил свечу, сел на постель, оглянулся — чёрные стёкла
окон вдруг заблестели, точно быстро протёртые кем-то, на пол спутанно легли клетчатые тени и поползли к двери, а
дойдя до неё, стали подниматься вверх по ней. Ветер шуршал, поглаживая стены дома.
Вышел я оттуда домой,
дошел до отца протопопова дома, стал пред его
окнами и вдруг подперся по-офицерски в боки руками и закричал: «Я царь, я раб, я червь, я бог!» Боже, боже: как страшно вспомнить, сколь я был бесстыж и сколь же я был за то в ту ж пору постыжен и уязвлен!
Тася
дошла до того места в комедии «Шутники», когда отец зовет дочь и Верочка выглядывает из
окна. Выглянуть неоткуда было Тасе. Она вытянула шею и сделала милую мордочку. Фифина поглядела на нее в эту минуту и улыбнулась.
Шёпот Петрухи, вздохи умирающего, шорох нитки и жалобный звук воды, стекавшей в яму пред
окном, — все эти звуки сливались в глухой шум, от него сознание мальчика помутилось. Он тихо откачнулся от стены и пошёл вон из подвала. Большое чёрное пятно вертелось колесом перед его глазами и шипело. Идя по лестнице, он крепко цеплялся руками за перила, с трудом поднимал ноги, а
дойдя до двери, встал и тихо заплакал. Пред ним вертелся Яков, что-то говорил ему. Потом его толкнули в спину и раздался голос Перфишки...
— Ему бы поучиться летать у жены своей, Маринки, — сказал стрелец. — Говорят, будто б эта ведьма, когда приступили к царским палатам, при всех обернулась сорокою, да и порх в
окно!.. Чему ж ты ухмыляешься? — продолжал он, обращаясь к купцу. — Чай, и
до тебя этот слух
дошел?
В соседней деревушке, в убогой глиняной лачуге, лежала больная старуха-китаянка; при ней остался ее сын. Увезти ее он не мог: казаки угнали мулов.
Окна были выломаны на костры, двери сняты, мебель пожжена, все запасы отобраны. Голодные, они мерзли в разрушенной фанзе. И вдруг
до нас
дошла страшная весть: сын своими руками зарезал больную мать и ушел из деревни.
Самое лучшее уженье находилось у нас в саду, почти под
окнами, потому что пониже Аксакова, в мордовской деревне Кивацкое, была мельница и огромный пруд, так что подпруда воды
доходила почти
до сада; тут Бугуруслан мог назваться верховьем Кивацкого пруда, а всем охотникам известно, что для уженья рыбы это очень выгодно.
Больница, новая, недавно построенная, с большими
окнами, стояла высоко на горе; она вся светилась от заходившего солнца и, казалось, горела внутри. Внизу был поселок. Липа спустилась по дороге и, не
доходя до поселка, села у маленького пруда. Какая-то женщина привела лошадь поить, и лошадь не пила.
Он не заметил, как
дошёл до кустов сирени, под
окном спальни своей, он долго сидел, упираясь локтями в колена, сжав лицо ладонями, глядя в чёрную землю, земля под ногами шевелилась и пузырилась, точно готовясь провалиться.
Незаметно
дошли до знакомого трактира; у двери Евсей остановился и, задумчиво посмотрев на освещённые
окна, недовольно пробормотал...
Он говорил не уставая, а когда
дошёл до момента встречи с Маклаковым, вдруг остановился, как перед ямой, открыл глаза, увидал в
окне тусклый взгляд осеннего утра, холодную серую бездонность неба. Тяжело вздохнул, выпрямился, почувствовал себя точно вымытым изнутри, непривычно легко, приятно пусто, а сердце своё — готовым покорно принять новые приказы, новые насилия.
Через четверть часа вошел к нему Савелий, который спас Анну Павловну от свидания с мужем тем, что выскочил с нею в
окно в сад, провел по захолустной аллее в ржаное поле, где оба они, наклонившись, чтобы не было видно голов,
дошли до лугов; Савелий посадил Анну Павловну в стог сена, обложил ее так, что ей только что можно было дышать, а сам опять подполз ржаным полем к усадьбе и стал наблюдать, что там делается. Видя, что Мановский уехал совсем, он сбегал за Анной Павловной и привел ее в усадьбу.
Дойдя до цели своего путешествия, он вошел прямо во двор своего знакомого дома и взглянул на
окна квартиры статского советника Берендеева.
Я у
окна сидел, тонкий голос Савёлкин
доходит до меня, хоть и боится он громко шутить, а, слышу я, распевает...
Мы увлекаемся постепенно
до того, что забываем все, кроме нашей сцены. И вот, в самый разгар ее, через открытую форточку
до наших ушей
доходят какие-то странные возгласы со двора. Останавливаемся на полуфразе, заглядываем в
окна на двор и, совсем уже смущенные, смолкаем.
Садом боярыня прошла тихо, по направлению к пустой бане. Во всю дорогу Марфа Андревна не говорила ни с сыном, ни со священником и,
дойдя до цели своего несколько таинственного путешествия, села на завалинку под одним из банных
окон. Около нее с одной стороны присел отец Алексей, с другой — опустился было гвардейский поручик.
В пекарне стало тихо. Коптила лампа, изредка потрескивала заслонка печи, и корки испеченного хлеба на полках тоже трещали. На улице, против наших
окон, разговаривали ночные сторожа. И еще какой-то странный звук порой
доходил до слуха с улицы — не то где-то скрипела вывеска, не то кто-то стонал.
— Не стой у
окна… Людям видно, как ты ревешь… Другой раз чтоб этого не было. От объятий
до беды
дойдешь… Влопаешься. Нешто мне приятно рога носить? А наставишь, коли возиться с ними, с хамами, будешь… Ну, полно… В другой раз ты… не того… Я ведь… Лиза… Оставь…
На улице было тихо: никто не ехал и не шел мимо. И из этой тишины издалека раздался другой удар колокола; волны звука ворвались в открытое
окно и
дошли до Алексея Петровича. Они говорили чужим ему языком, но говорили что-то большое, важное и торжественное. Удар раздавался за ударом, и когда колокол прозвучал последний раз и звук, дрожа, разошелся в пространстве, Алексей Петрович точно потерял что-то.
Он
дошел до того старого моста, где шумит Яуза и откуда видны длинные ряды огней в
окнах Красных казарм.
Едва
дойдя до пузырей земли,
О которых я не могу говорить без волнения,
Я заметил, что она тоже волнуется
И внимательно смотрит в
окно.
Кузница Меркулова помещалась в землянке, и на землянку похожа была и хата, у которой кривые
окна с радужными от старости стеклами
дошли до самой земли.
Но, не
дойдя до них, Безухов остановился подле невысокого, очень красивого брюнета в белом мундире, который, стоя у
окна, разговаривал с каким-то высоким мужчиной в звездах и ленте. Наташа тотчас же узнала невысокого молодого человека в белом мундире: это был Болконский, который показался ей очень помолодевшим, повеселевшим и похорошевшим.